КОЛУН
рассказ
Отец всегда говорил: березу бей с плеча, не жалей силы, но и не злись. Дерево чувствует злость, вязнет, зажимает лезвие. И всё, приехали.
Я стоял во дворе. Конец октября, первый мороз, воздух пахнет ржавчиной и прелой листвой. Изо рта шел пар.
Отец сидел на крыльце в старой ватной куртке, похожий на пугало. На ногах - валенки с галошами. Курил, щурясь на солнце.
- Ну, чего встал? - хрипло спросил он. - Смотринами дрова не наколешь.
Я взял колун. Тяжелая рукоять, отполированная до блеска моими старыми мозолями. Я десять лет ее в руках не держал, с тех пор, как уехал.
Врачи отводили глаза. «Паллиативный уход», - говорили они. Мы оба знали, что это значит, но делали вид, что впереди зима, а за ней - весна.
Я водрузил на плаху чурку в тугом корсете бересты, размахнулся и ухнул. Колун со звоном отскочил от сучка. Отец хмыкнул:
- Эх, городской, ты не глазами руби, ты спиной руби.
Я перевернул чурку и снова размахнулся. Лезвие вошло с влажным хрустом, полено развалилось на две половины, обнажив желтоватую, сырую сердцевину.
Мы не говорили о том, что происходит, в нашей семье вообще не умели говорить о важном. Мы говорили о заборе, о мелкой картошке, о том, что зима будет лютой. Смерть была где-то рядом, топталась в сенях, но мы делали вид, что не слышим, и громко звенели чайными ложками.
Я рубил. Час, другой. Мороз обжигал легкие, под свитером струился пот, гора дров росла и пахла древесным соком. Каждое движение: вдох, выдох, сухой треск.
Отец сидел на крыльце, курил и часто, долго, надсадно, держась за грудь, кашлял. В эти моменты я замирал, боясь обернуться.
Наконец очередь дошла до комля: толстая, перекрученная чурка, с сучками во все стороны.
Я ударил - колун отскочил. Ударил снова - лезвие увязло. Я начал злиться. Бил по обуху кувалдой и раскачивал рукоять. Дерево держало металл намертво. Меня прорвало. Я бил по этому полену, вкладывая в удары всю свою беспомощность, весь страх перед тем, что время кончается, хотел разнести его в щепки, словно оно было виновато.
- Оставь, - тихо сказал отец.
Я не послушал и продолжал бить.
- Оставь, говорю! - голос отца стал жестким, как металл.
Я остановился, тяжело дыша, пот заливал глаза.
Отец поднялся с крыльца, подошел, шаркая валенками и забрал колун. Его руки дрожали, кожа истончилась, просвечивая синими венами.
Он погладил полено:
- Упрямое. Жить хочет.
Отец не размахивался, нашел микротрещину у сучка, вставил туда лезвие и коротко, сухо ударил сверху поленом поменьше. Комель крякнул и распался на две половины. Отец выронил колун и сел на плаху. Лицо стало пепельным. Я бросился к нему, подхватил.
- Ничего, - прохрипел он. - Ничего. Посижу.
Мы сидели на плахе вдвоем. Вокруг - гора дров. В сумерках синел воздух, и на небе появилась первая звезда.
- На зиму хватит, - сказал отец.
- Хватит, пап.
- А весной... - он сглотнул. - Весной сам закажешь. Березу бери. Сосна стреляет, искрит, а береза... она тепло ровно отдает. Долго.
Он замолчал, а я смотрел на его профиль на фоне темнеющего неба.
- Пошли в дом, - сказал я. - Чайник поставлю.
Он немного подумал, кивнул, оперся на мое плечо, и мы пошли к крыльцу. А за спиной, в темноте, светлели свежие срезы березовых поленьев. Днем они лежали на морозе. Зимой будут гореть.