Колесо
Денис сидел на заправленной больничной койке, застегнутый на все пуговицы до самого горла, как в доспехе, защищающем от страшного будущего. Ноги свешивались с кровати мертвыми пустыми макаронинами штанин. Он схватил подушку, уже готовую к другому несчастливому постояльцу, и вдавил ее себе в лицо, чтобы запечатать недоевшие слезы, не приносящие облегчение, и заглушить отчаянный вопль.
Повторяющийся по кругу вопрос «почему он?» продолжал отдаваться болезненным ритмичным стуком в голове, как будто бьешься об кирпичную стену. В больнице Денис провел несколько месяцев и уже почти забыл, что стены могут быть не только белые или зеленые, пахнуть может не только химическими лекарствами, а белые халаты – это не единственная одежда. И вот сегодня его наконец выписывают. Мама ушла забрать документы и… инвалидное кресло. Видимо одно из самых простых, денег то на навороченное у нее точно нет.
Она даже возможно не будет плакать сегодня. А может и будет. Денис никогда не знал, как мать отреагирует на этот раз. Такое ощущение, что каждый день она проходит все стадии заново: пытается осознать, принять и смириться, но все равно не получается.
– Ну как, уже собрался? – мама тихонько вошла в палату, заталкивая бумаги в сумочку и кривя губы в улыбке, отводя глаза.
– Конечно. Вот ноги в сумку сложил. – не смог удержаться Денис. Потом сразу пожалел, заметив, как вздрогнули мамины плечи. Но кто-то же должен был страдать вместе с ним. Ну пожалуйста.
– Ха-ха. Черный юмор — это же тоже юмор? – опять эта кривая улыбка, – Ну, поехали.
Мама попыталась помочь Денису переместиться в кресло, но он оттолкнул ее руку и сам переполз на кожаное сиденье. Колеса уже знакомо легки в руки.
– Поехали.
Покидать больницу оказалось очень страшно, хотя он столько ночей мечтал об этом. За зелено-белыми стенами его ждал совсем не тот мир, в котором он прожил 16 лет до аварии. В том мире колеса были только у маминого старенького «форда». А у Дениса был футбольный мяч и Марина.
Сердце дернулось и привычно подкатил к горлу комок из страшных проклятий и стыдного желания, чтобы это не Денис сейчас сидел в кресле, а она – Марина. Он встряхнул отросшими волосами, упрямо сжал губы и толкнул колеса к стеклянной двери в новый страшный мир.
Мама с его сумкой на плече шла рядом. А ведь раньше Денис носил ее вещи, встречая с работы. Она что-то тараторила про Муську, ждущую дома, про друзей, которые спрашивали о его здоровье, про то, что картошки нажарила. Денис искоса глянул в ее сторону и еще плотнее сжал зубы. Его яркая и дерзкая мама неумолимо увядала с каждым днем. От еще совсем не старой женщины остался один остов, да и тот начал горбиться, под тяжестью осознания того, что будущее сына навсегда изуродовано.
Забраться в машину оказалось не так просто, но Денис справился. А вот сложить кресло в багажник маленького «форда» маме далось намного сложней. Денис закрыл глаза и откинулся на переднем сиденье, стараясь не слышать, как мама давится рыданиями и заталкивает упрямую коляску, прихлопывая ее крышкой багажника.
– Видимо машину нам с тобой теперь надо побольше, – мама уже с сухими, но опухшими глазами, попыталась улыбнуться.
– Я сам почти машина. Колеса так точно такие же. – Денис даже глаз не открыл.
За что он все эти долгие месяцы ее наказывает? За то, что у мамы все еще есть ноги? Или за то, что не остановила его, когда садился в ту чертову машину с той чертовой Мариной? Или может за то, что так сильно его любит? Денис пытался быть добрее. Но любая попытка матери помочь вызывала только злость и раздражение. Хотелось в ответ сделать так же больно, как было ему.
Когда машина остановилась, Денис открыл глаза и тоскливо оглядел с детства родной двор. Все было, как раньше, только бордюры покрасили в желтый цвет. Почему мир не лежит в развалинах, как его жизнь?
– Ну пошли уже, – буркнул он матери, переместившись в кресло. Но подкатив к подъезду резко остановился. Никогда раньше Денис не замечал, что там есть ступенька. Одна единственная. И не было пандуса. Сколько раз за свою жизнь он не замечал и перепрыгивал это несущественное препятствие.
Мама встала рядом с тем же недоумением во взгляде – одна обычная ступенька, но как же колесам ее преодолеть?
– Погоди, давай я помогу. Держи, – мама поставила Денису на колени сумку и взяла кресло за ручки, чуть наклонила назад и подкатила к ступеньке. Точно так же молодые мамочки перекатывают через препятствие детские коляски. Денис опять закрыл глаза и стиснул зубы. Ощущение, что он ничего не контролирует было таким резким и мучительным, как будто его можно было потрогать и обрезаться.
– Ну вот и все, – Мама тяжело дыша вкатила Дениса в прохладный подъезд. – Надо будет написать в управляющую компанию, чтобы пандус сделали.
– Ага. А заодно и лифт поменяли, – Денис в ужасе всмотрелся в узкую кабину старого лифта, только что раскрывшего двери. Кресло явно было слишком широким. Мама рядом резко выдохнула.
– Ладно. Ладно, – она сделала глубокий вдох, – Я сейчас немного раздвину двери, ты должен поместиться. А я пешком поднимусь.
Так и сделали. С трудом, но кресло все-таки вошло в маленькую кабину. Пока Денис ехал наверх, закупоренный в тесной коробке, он старался дышать глубоко и медленно, чтобы не дать волю накатившей панике. А на пятом этаже запыхавшаяся мама помогла выбраться из лифтового заточения.
Привычно щелкнул замок и скрипнула дверь квартиры. Дениса окутал знакомый запах дома.
– С возвращением, – Мама улыбнулась из темноты коридора и нервно махнула рукой, чтобы он заехал внутрь.
Дом. Раньше для Дениса это были просто стены, кровать и холодильник. А теперь дом – это убежище, где еще осталось что-то от него прежнего. Детская, как ее называла мама, совсем не изменилась, только стала чуть чище. На полу не валялась одежда, книги на полках стояли ровными рядами, а не теснились абы как. Ковер исчез.
Денис подъехал к стеллажу с книгами и понял, что теперь, сидя в кресле, до верхней полки то не достает. И это осознание взорвало что-то внутри него. Кулак сам врезался в стройную книжную шеренгу, разбрасывая по стерильной комнате его прошлое. То прошлое, к которому уже не вернуться. Ни-ког-да. Вот это вот «никогда» наконец поставило точку. В больнице он все на что-то надеялся, все добавлял к точке многоточие. Ну а вдруг. А что вдруг то? Ноги новые отрастут? Или время назад повернется? Смешно. Так что выть хочется.
На шум в комнату вбежала мама и застыла на пороге с округлившимся ртом от замершего крика. Секундное замешательство и она кинулась к Денису. Он даже успел вообразить, занесенную руку и полыхающий след на его щеке. Но мама проскочила мимо и врезалась в книжную полку. Она начала яростно раскидывать те книги, до которых Денис не смог дотянуться. Толстые тома один за другим полетели в противоположную стену, бесстыдно выворачивая страницы. Мама швыряла и швыряла книги, остервенело выдирая тонкие листы.
Денис замер в своем кресле. Его сдержанная, стойкая мама, которая берегла любую написанную историю, как драгоценность, оборачивала книги в обложки и вытирала с полок пыль три раза в неделю, бушевала среди бури из вырванных книжных листов, уничтожая вечные слова, перед которыми преклонялась.
– Мама, – прошептал Денис, оцарапав горло. – Мамочка.
Он схватил ее за талию и прижал к своим несуществующим ногам.
– Не надо. Прости меня. Прости, – шептал и шептал в плотную ткань застиранного платья.
– Мы сможем. Вот увидишь, – мама обняла его за плечи и еще крепче прижала к себе, – Мы все сможем! И ты не один.
Сколько они так сидели, обнявшись, среди книжных останков и осколков прошлой жизни, не известно. Но именно тогда Денис понял, что его «никогда» вдруг перестало быть таким неподъемным. Оно все еще мучительно полыхало внутри, но вдруг открылось небольшое окошко, даже нет – малюсенькая форточка, в которую робко заглядывало что-то новое.
– Конечно сможем, мам. Как всегда. – Денис улыбнулся. Обычно так, без надрыва и злости. Почти как раньше. – А теперь пойдем, то есть поехали есть эту чертову картошку. Ты обещала.