Это долбанное дерево никак не лезет в машину. Растопырило облезлые ветки (их всего четыре, каждая – длинный одеревеневший отросток с розеткой листьев на конце, недопальма степного разлива), раскорячилось. Пробовали пихать в салон кроной вперед, не хватает высоты старенькой одиннадцатой Лады, ствол гнется на излом. Если же сначала протиснуть в дальний угол влажный ком земли, обернутый мусорным пакетом (горшок пришлось разломать, с ним вообще без шансов), чудовище раскладывается по всему заднему сиденью, даже такой худосочный индивид, как мой брат, не поместится. Я пыталась собрать ветви в компактный пучок, обернуть пленкой, как это делают садовые центры для транспортировки габаритных растений, но особо не помогло, только усилило ожидание фатального «хрусть» при каждом движении.
– Может, вообще ветки отломать? – предлагаю я. – Довезем, а там пусть новые отращивает.
Внутри меня все кипит, ментальная крышечка свистит вовсю, вот-вот сорвется, и я перейду на крик, потом буду долго жрать себя за несдержанность, эгоизм, черствость, бесчувственность и цинизм, наплевательство на семью, отсутствие гибкости и креатива раз не придумала как выкрутиться из ситуации, ведь впихнуть невпихуемое можно всегда, надо только проявить смекалку.
– Оно сдохнет! – дергается брат. Перехватив тощий ствол поудобнее он в очередной раз пытается воткнуть упертое дерево в салон. Какой хозяин, такое и дерево.
Мы оба на пределе. Шутка ли разобрать за три дня квартиру, в которой семья прожила три десятилетия. Упаковать воспоминания детства, рассортировать накопленный родителями скарб, забрать с собой в новую жизнь сущие крохи, что-то раздать, а остальное отнести в мусорку за гаражами. Особенно, если помнишь, для чего мама вырезала из журнала эту статью или что собиралась смастерить из этого мехового отреза, а вон ту статуэтку маме подарила подруга, которая сама уже уехала за тридевять земель, мама статуэткой дорожила, но не отнесешь же все на кладбище.
Внутри разбухает, наливается запертыми слезами огромный ком и воспоминания прорастают в него ветвистыми крепкими корнями, сплетаются в плотный мокрый клубок, совсем как тот, что замотан мусорным пакетом и никак не хочет нормально устроиться в недрах машины.
– Давай, вы его увезете, а я следом на автобусе поеду.
– То есть. Ты. Готов. Телепаться. За восемьсот километров. Через две границы. На автобусе? Ради чего??? У меня отростков этого гибискуса штук пять дома растет. Я тебе половину отдам. Нафиг тебе сдалось именно это дерево?!
– Ты не понимаешь, – отвечает брат. – Оно мамино.
Я не вижу его лица, он на полкорпуса в машине, перекладывает документы в дорожную сумку, туда же – приготовленную в дорогу воду, проверяет кошелек. Готовится и в самом деле ехать на вокзал.
И я вдруг понимаю, чего именно не понимаю. И почему.
Я уезжала из страны двадцать лет. Сначала налегке пересекла границу с двумя сумками, в одной одежда, в другой консервы. Затем забрала немного памятных вещей. Прихватила книги, детские талисманы. Там, в новой стране уже приживались новые привычки, нарастали новые нейронные связи, я садила цветы, заводила друзей, покупала мебель и теряла работу. В новой стране. В новой, моей жизни. А когда накатывала тоска (точнее – появлялся на горизонте отпуск), я могла вернуться в прошлое. В теплую от постоянной готовки кухню, в стены, увешанные моими детскими фотографиями, на диван, в котором спрятаны советские тренажеры, елочные игрушки и пакеты с куклами (мам, не выбрасывай, я ж их любила). Мне было куда вернуться. Было, к кому.
А если оборвать корни резко. Именно – оборвать. Не выкопать, перевезти в другое место, высадить в свежую от надежд почву, а оборвать, оставить их под землей, и нет больше стен родного дома, только мраморные плиты, которые развернулись к солнцу фотографиями. Если уехать в другую страну отпиленным стволом, воткнуться в чернозем и жрать из него минералы, соли, соки, выдавливая из себя новые крепкие корешки. В принципе, не смертельно. Но очень больно. Особенно, если место спила все еще свежее, сочится привычкой покупать (не для себя) персиковый йогурт или слышать из соседней комнаты заставку «Модного приговора». Или «Опять бросил свои чоботы посреди коридора!» Или набирать воды в пятилитровые бутылки, чтобы отстоялась, и в воскресенье мама польет из желтой лейки разросшийся гибискус на кухонном подоконнике, а он в ответ выплюнет алые бутоны, которые распускаются всего на сутки.
– Ну-ка отойди, – говорит муж. Все это время он молча курил, медитируя на забитый до отказа багажник. Он вытаскивает с заднего сиденья несколько сумок, затем достает из багажника коробки, тасует их, переставляет пятнашками, и вот уже две дополнительные сумки впихнулись в багажник, а оставшиеся позволяют дереву вытянуть ствол по диагонали через салон.
– Так поместишься? – спрашивает он у брата.
Брат благодарно кивает. Вздыхает с явным облегчением.
– Все, поехали.
Хлопает дверь багажника, запираясь. На парковку подъезжает черный внедорожник. Я понятия не имею, кто это, но брат поднимает руку, одновременно и здороваясь, и прощаясь с соседом. Слышится детский крик, женский возглас на гортанном степном языке. Я задираю голову, чтобы в последний раз взглянуть на родные окна. Пятый этаж. Два окна справа от подъезда. И одно из них как всегда укрыто широкой кроной разросшегося тополя.